Озвученный мной текст, который недавно был опубликован здесь. Приятного просмотра!
Мест для сна в комнате электриков было аж три. Иногда спали на стеллажах, но только в том случае, если спящих было трое. Всё-таки не самое лучшее место. Вторым по популярности был ряд дерматиновых стульев вдоль стены напротив стеллажей. Преимущества: и так мягко, не надо подкладывать шинель, можно быстро вскочить и успеть сделать вид, будто бдишь. Единственный недостаток – узко.
Посему самым популярным местом для сна, особенно в ночную смену, был стол. Широкий, под согревающей лампой… Нет, в комнате никогда не было холодно, мощная электропечь всегда давала достаточно тепла. Но оно шло из-под стола, а лампа прожаривала гриль ещё и сверху – благодать…
Правда, стол был коротковат, поэтому ноги умещались только до половины голени и торчали прямо перед дверью, которая открывалась вовнутрь. Однажды, когда я спал, её открыл наш командир – полковник Б… Впрочем, об этом как-нибудь в другой раз.
При упоминании случая с начальником вы, полагаю, поняли, что у электриков тоже были проблемы. Пусть и порой из-за собственной неосторожности. И иногда нам приходилось бдеть не меньше радистов.
Одна из задач электрика на смене – обеспечить бесперебойное снабжение узла связи энергией. Для этого имелись аккумуляторы аварийного питания и генераторы, работающие на дизельных двигателях, снятых со списанных катеров. Если внешний источник по какой-то причине пропадал, автоматически электросеть «ямы» переключалась на аварийные аккумуляторы, давая время на то, чтобы дежурный электрик бегом запустил дизель-генератор и в щитовой переключил питание на него.
Мне эта наука поначалу плохо давалась. Первое испытание нештатной ситуацией «помазком» я с треском провалил. Растерялся – и, запустив дизель, не сумел подключить его. Выручил командир нашего маленького отделения, который примчался из клуба, где со всеми отдыхавшими в выходной смотрел кино, и переподключил сеть. А потом посмотрел на меня так, что лучше бы обматерил…
И всё же со временем я не просто освоил эту науку, но и развил в себе необходимую для советского солдата чуткость. Проверка прошла в довольно суровых условиях.
Я был уже «черпаком», шли многодневные учения – самые долгие на моей памяти.
Электриков и без того не хватало, а тут, как назло, подвалило немало работы в части и на генеральских дачах за забором. Как самому непутёвому, пока уже другой командир отделения бегал по объектам, мне пришлось торчать сутками на смене. А в перерывах – ходить в наряды по кухне.
Все знали, что электрики и так дрыхнут на дежурстве, а в этот раз мне просто дали негласное разрешение «давить харю» от пуза. Но не слишком нагло: учения всё-таки. Так что днём я скромно отдавался чарам Морфея на стульях.
И однажды сквозь сон услышал, как щёлкнул переключатель аварийного питания, вскочил и на автомате проделал все необходимые манипуляции, переведя узел связи на дизель-генераторы.
Потом поднялся на первый этаж, подрагивающими пальцами закурил в коридоре возле умывальника и на каждого проходящего мимо поглядывал, красноречиво сигналя: «У вас свет горит благодаря мне!» Но, сдаётся, народ принимал это как должное.
Наш подземный узел связи, или «яма», как мы его называли, состоял из двух этажей. На верхнем размещались радисты и телеграфисты, на нижнем – мы, электрики. Там же, напротив нашей, находилась комната операторов спутниковой связи.
Думаю, уже из этого понятно, у кого было больше свободы. Дежурные офицеры, которые сидели наверху, с радистами и телеграфистами, к нам вниз заглядывали редко. Мы жили полуавтономно. Если появлялись нежданные важные гости, с верхнего этажа нас обычно предупреждали. А вот их самих предупредить было некому.
Хотя в ночные смены и наверху бывало спокойно: ночных проверок я не припомню. Но у радистов была другая беда: они обязаны были непрерывно слушать эфир и принимать все сообщения – даже самые пустяковые. А уж пропустить что-то важное…
Наши «деды» – те, кто пришёл на год раньше, – застали ещё жёсткую дедовщину, с которой командование начало бороться в русле Перестройки. В первый год они служили за себя и за своих «дедов». Например, старший призыв мог всей сменой уйти на перекур на полчаса, а то и на час, оставив свои наушники «духам» и «помазкам». Если «черпаки» и «деды» могли дремать на смене, изображая бдение у рации, то младшие призывы, которые и так страдали от вечного недосыпа, не смели сомкнуть глаз. И не дай бог что-то пропустить!
Помимо внеочередных нарядов от начальства, провинившийся мог схлопотать от «дедов» и физических «внушений». В ту пору вообще творилось много страшного, но это тема для другого рассказа.
Жёсткая муштра многих калечила, но работала. У нас ходила легенда о том, как один из «дедов» прямо во сне, не размыкая глаз, принял и записал радиограмму. И это не так уж фантастично: я сам видел радистов, которые храпели с закинутой головой, но просыпались мгновенно, стоило рации ожить.
Когда мы пришли, всё начало меняться. Дедовщина отмирала, и я её почти не застал – только в очень мягком виде. Вроде бы хорошо. Но советская армия другого механизма поддержания дисциплины не знала. Офицерам было удобно скинуть ответственность на старослужащих. Зарплаты, да и само устройство армии не подталкивали к тому, чтобы они проявляли инициативу. Прежняя дисциплина рассыпалась – и число нарушений пошло в гору.
Тогда радиограмма с позывным «Монолит» считалась сигналом высшей важности – там мог быть приказ об объявлении войны. Пропустить такой сигнал было ЧП: всё руководство вставало на уши. Такое случалось раз-два в год.
В последние месяцы моей службы я иногда поднимался к радистам и с удивлением видел, как молодое пополнение дрыхнет у раций средь бела дня, никого не стесняясь. «А что ты хочешь, – пожимали плечами старшие, – трогать их теперь нельзя». В итоге всего за полгода прозевали пару «Монолитов» и чёрт знает сколько менее важных радиограмм.
Справедливости ради: ребятам тогда было сложнее. Призывников не хватало уже в наше время. Но позже недобор стал больше, нагрузка на молодёжь ещё выросла.
А вскоре после распада СССР игры в «уставщину» закончились. Российские офицеры с готовностью вернулись к управлению через дедовщину – и та стала ещё хуже, чем при Союзе. К счастью, меня это уже не коснулось.
Патрульный шляется по территории и летом, и зимой, и в ливень, и в метель. Поспать он может перед нарядом и во время него короткими отрезками, драгоценная часть которых уходит на засыпание, иногда непростительно долгое.
И вот представьте себе: за окном морозище -20, метель, вы толком не спали, а вас гонят часами таскаться по большущей территории. Поэтому по ночам, особенно в ненастье, из жаркой сушилки частенько торчали ноги спящего патрульного, который не стал даже добираться до постели.
Есть, конечно, тёплый тулуп. Реально тёплый: из толстой кожи, с плотной, длинной шерстью под ней. Но с ним порой возникает другая проблема…
Обычно патрульных меняет дежурный по роте, но иногда ночью вместо него отправляется кто-нибудь из дневальных во время пересменки. Случалось и мне заниматься этим. Помню, как-то раз в очень сильный мороз вывел из казармы на смену патрульного, чапаем через плац и уже издали видим у забора присыпанный снежком кожаный холмик – ждёт, родимый. Оставалось метров тридцать, как ходячий вигвам вдруг начал кривиться и завалился набок. Разомлел и заснул стоя, бедолага.
Да что там стоя! Патрульные умудрялись спать даже на ходу. Не раз доводилось слышать изумлённый рассказ о том, как парень в патруле помнит, вот только что шёл мимо склада ГСМ, а потом вдруг осознаёт, что уже подходит к плацу у казармы. А между ними метров двести, если не больше.
Как меня миновала чаша сия? На удивление просто. Чтобы получить право нести патрульно-постовую службу (слово «право» звучит здесь смешно, но именно так это называется), солдат обязан сначала заучить Устав патрульно-постовой службы и сдать экзамен. Всё серьёзно. Но только не для меня. Потому как забил я на это дело конкретный болт.
Нет, я не саботажничал. Просто так сложились обстоятельства. Поначалу не было на это не только желания, но и времени – и я тянул резину со сдачей экзамена. Потом угодил на полтора месяца в госпиталь (об этой главе в истории взаимоотношений с советской армией обязательно расскажу позже) – и на меня махнули рукой: и так хватало народу в патруль. В итоге я стал одним из редких уникумов, не допущенных к патрульно-постовой службе. За все два года припоминаю всего пару аналогичных случаев.